Полевые заметки Карлоса Кастанеды, апрель 1962 года
Сохранились ксерокопии двенадцати страниц полевых записей Карлоса Кастанеды за апрель 1962 года. Это те самые страницы, из которых выросла самая известная глава «Учения дона Хуана» — разговор о четырёх врагах человека знания. Ценность их не в новизне содержания, а в возможности сравнить: рядом лежат черновик и книга, и видно, что автор с этим черновиком сделал.
Ниже — описание документов и разбор. Сами страницы здесь не воспроизводятся; приводится изложение и отдельные короткие выражения.
Как выглядят страницы
Это листы линованной тетради, исписанные от руки чернилами, мелким наклонным почерком, с оттиснутыми в углах номерами. Заполнены они плотно, до нижнего края; на последней странице запись обрывается в верхней трети, и дальше идут пустые линейки.
Самое любопытное в их устройстве — двуязычие. Заголовки английские, текст испанский. Сверху страницы стоит «Sat. April 8, 1962 — 11:30 AM», ниже в середине дня появляется «9:00 P.M.», на другом листе — «Sunday, April 15, 1962 — 6:00 PM»; а всё, что между этими пометами, записано по-испански, включая авторские связки и описания.
Так и должна выглядеть тетрадь двуязычного полевого работника: рамка — на рабочем языке исследователя, запись — на языке разговора. Время проставлено с точностью до получаса, что говорит о привычке отмечать начало сеанса, а не о позднейшей реконструкции.
На нескольких страницах есть пометы: крестики на левом поле и обведённые кружком выражения. Что это за пометы, разберём ниже — в них, пожалуй, главная находка.
8 апреля, 11:30: разговор у машины
Запись начинается с бытовой сцены. Кастанеда идёт к машине, дон Хуан спрашивает, когда он вернётся. «Через два месяца», — отвечает тот. Ответ дона Хуана резок: так ты никогда не научишься; чтобы научиться, нужно отдаваться делу целиком, а у тебя нет на это воли. Кастанеда возражает, что воля есть, нет времени.
И дон Хуан приводит в пример себя: его собственный благодетель взял его к себе в дом мальчиком, и оттуда он не уходил, пока не стал мужчиной. Кастанеда отмечает в записи, что тон был пренебрежительный и собеседник казался раздосадованным.
Дальше — расспросы: сколько лет он пробыл у благодетеля? Много. Сколько именно? Кто знает. Что делал, уйдя из его дома? Кастанеда записывает ответ и следующее за ним признание: время было нуждное, и благодетель заботился о нём как о родном сыне.
Правило брухо
На вопрос, где они жили, дон Хуан отвечает отказом — и отказ этот оказывается изложением правила.
Смысл его такой: когда придёт его время, Кастанеда не должен будет говорить ни где с ним познакомился, ни где его видел, ни где его нашёл, ни как его зовут. Таково, говорит он, правило, о котором брухо между собой договорились: о брухо не рассказывают ни при жизни, ни после смерти, и память о нём не следует трепать. И тут же прибавляет распоряжение на будущее: не говори, где ты со мной познакомился, а когда я умру — никогда не рассказывай, где похоронено моё тело.
Кастанеда возражает, что есть много людей, которые знают, где они познакомились. Ответ звучит уверенно: никто ничего не знает. Тогда он называет два имени — Фернандо и дон Начо. Оба отметены грубо: эти ничего не знают и знать не могут. Названа и «его женщина» — и тоже отброшена. Но есть, говорит дон Хуан, другие люди, которые в счёт идут; кто они — Кастанеда узнает сам, когда его однажды спросят, где осталось тело.
Дальше следует обещание молчать, и на него — ответ, который стоит запомнить: скажешь; у тебя слишком большой рот. «А что я могу сделать, чтобы не сказать?» — «Ничего». Кастанеда записывает, что пытался уверить собеседника в обратном, а тот с добродушной убеждённостью повторил: скажешь, даже если не захочешь; потому и стоит об этом заранее подумать и поговорить.
О силе и о том, кто знает
Разговор переходит к силе. Дон Хуан говорит тихо, будто о чём-то опасном. Кастанеда спрашивает: а если он силы не хочет? — Тогда зачем учиться? — Просто чтобы знать.
Ответ: ты не понимаешь, что говоришь; когда узнаешь силу, будешь пользоваться ею так или иначе. Кастанеда настаивает, что хочет только знать и жить жизнью брухо не намерен, — и слышит, что так не бывает: чтобы научиться многому, надо пользоваться силой брухо, и обратной дороги нет.
Тут же формулируется и то, ради чего страница, по-видимому, потом и понадобилась автору: тот, кто знает, должен применять свою силу; человек знания вынужден действовать, жить одними размышлениями нельзя; у него есть силы, чтобы действовать, и он делает то, что собирается сделать. Ни спешки нет, ни возврата — вступивший на путь знания не может измениться обратно. И заключение, сказанное грубовато: тот, кто знает, всегда делается человеком более таинственным.
Четыре врага
Здесь запись выходит на главное. Человек знания, говорит дон Хуан, — тот, кто честно прошёл через трудности учения; кто без спешки и без сбоев зашёл так далеко, как смог, раскрывая тайны силы и знания.
Может ли им стать всякий? Нет, не всякий. Кто же? Тот, кто бросит вызов четырём природным врагам и победит их. Особых требований нет — пытаться может каждый; просто доходят немногие, и это, замечает он, естественно: враги грозные.
Какие именно — 8 апреля дон Хуан говорить отказывается: рано, ты всё равно не поймёшь, а вещи делаются безобразными, когда их не понимают. Кастанеда настаивает, тот сердится и умолкает.
Подробный разбор помечен уже другим числом — воскресеньем 15 апреля, шестью часами вечера. Кастанеда сам записывает, что разговор снова случился в последнюю минуту, когда он уже собирался домой, — и что ответа он не ждал, а собеседник вдруг объяснил всё обстоятельно.
Начало пути. Когда человек берётся учиться, он никогда не знает, что найдёт: дорога неясна, цель ошибочна, намерение расплывчато; он ждёт наград, которых не будет, потому что не знает ещё трудностей учения. Учится он понемногу, потом всё больше; мысли натыкаются друг на друга; выученное оказывается не тем, чего он хотел, и приходит испуг. Каждый новый шаг — новая задача, и страх растёт беспощадно.
Первый враг — страх. Враг ужасный, вероломный, отступающий с трудом; он прячется за каждым поворотом, ждёт в каждой щели. Если человек в ужасе побежит — враг положил конец его поискам: он никогда не научится и превратится в запуганного человека.
Средство простое: не бежать. Нужно, вопреки страху, сделать следующий шаг, и ещё, и ещё; страх при этом остаётся, но идти нужно всё равно — и это правило. Наступает мгновение, когда первый враг отступает: человек чувствует себя уверенно, намерение крепнет, учение перестаёт пугать. И тогда страх пропадает — сразу, как сдёрнутый.
И больше никогда? Нет: победивший страх свободен от него до конца жизни, потому что вместо страха приходит ясность.
Второй враг — ясность. Та самая ясность, которая рассеяла страх и которой так трудно добиться, ослепляет. Она заставляет не сомневаться в себе и даёт уверенность, что можно делать всё, что вздумается: человек видит ясно, потому и смел, потому и не останавливается. Но это, говорит дон Хуан, ясность неполная — как если бы её оставили на середине.
Кто ей поддался, тот врага не победил: он натыкается на знание, но научиться большему не может, потому что знание уходит у него между пальцев; он становится нетерпелив, когда надо быть терпеливым, — или наоборот. Такой не умирает, но и человеком знания не станет: выйдет из него разве что храбрец или добродушный шут.
Средство то же, что и с первым: бросить ясности вызов и пользоваться ею только для того, чтобы видеть. Ждать терпеливо, взвешивать, прежде чем сделать новый шаг, и помнить прежде всего, что ясность — почти ошибка. Придёт мгновение, когда станет понятно: ясность была всего лишь точкой перед глазами. Так побеждают второго врага и приходят туда, где уже ничто не может повредить, — и это не заблуждение и не точка перед глазами, а сила.
Третий враг — сила. Самый сильный из всех, и отделаться от него легче всего — то есть проще всего ему уступить. Человек становится неуязвим, командует; начинает с расчётливого риска, а кончает тем, что устанавливает правила, потому что он хозяин силы.
Поражения он не замечает: сам того не ожидая, теряет меру, и враг превращает его в жестокого и капризного. Такой не теряет ни ясности, ни силы — он просто никогда не научится с ними обращаться; сила для него делается чем-то вроде повинности.
Средство названо подробно: бросить вызов намеренно, понять, что сила, которой человек будто бы завладел, на самом деле никогда ему не принадлежит. Держать себя в узде, беречь и с осторожностью соразмерять всё, что имеешь и чему научился, — и знать, что ясность и сила без власти над самим собой хуже, чем ошибка. Так доходят до точки, где решительно всё под властью, и знают, как и когда силой пользоваться.
Четвёртый враг — старость. Самый жестокий, единственный, кого не побеждают никогда, — его можно лишь ненадолго отогнать. К этому времени страха больше нет, нетерпеливой ясности нет, все силы под властью; но появляется неодолимое желание отдохнуть. Если поддаться и лечь отдыхать, если убаюкать себя усталостью, последний враг превратит человека в слабое существо: желание уйти на покой пересилит и ясность, и силу, и знание.
Но если стряхнуть усталость и прожить свою судьбу до последнего рывка — тогда человека можно назвать человеком знания, хотя бы на те короткие мгновения, когда ему удаётся отогнать последнего, непобедимого врага. И этих мгновений ясности, силы и знания довольно.
Запись девяти вечера: три рода духов
Между двумя разговорами о врагах в тетради стоит отдельная запись, помеченная девятью часами вечера того же 8 апреля. Днём речь шла о волшебных ножах брухо — тема, которую в прошлый раз не докончили, — а вечером дон Хуан начал говорить о духах: есть, сказал он, три рода духов, три их разряда. Те, что ничего не дают, потому что им нечего дать; те, что пугают; и третьи. Запись на этом обрывается — следующая страница в сохранившемся наборе начинается уже с 15 апреля.
Заключительная сцена
Кончается тетрадь сценой, которую стоит описать целиком, потому что она короткая и очень хорошая.
Дон Хуан прислонился к скале и смотрит вдаль, на горы. Кастанеда чувствует необычайную грусть и говорит вслух то, что напрашивается: со старостью не поборешься. Ответ: нет; она уже свалила меня наземь; я могу только отбиваться, и она возвращается снова и снова.
Голос был серьёзный и мягкий, манера — простая и без надрыва; и то, каким тоном это было сказано, заставило Кастанеду записать, что дон Хуан показался ему существом бессмертным, молодым и вечным, лишь притворяющимся стариком.
«Вы настоящий человек знания, дон Хуан», — говорит он с искренним восхищением. Тот смотрит на него, наполовину серьёзно, потом смеётся: «не делай этого».
И последняя фраза записи: он не казался ни печальным, ни усталым и ничем не отличался от того дона Хуана, которого Кастанеда знал; и всё же в его облике было нечто, впервые давшее понять, с какой силой тот борется со своим последним, непобедимым врагом.
Сверка с книгой
Теперь самое интересное — что из этого попало в печать.
Что совпадает
Даты. В книге те же самые числа: суббота 8 апреля 1962 года и воскресенье 15 апреля 1962 года. Совпадают и дни недели — 15 апреля 1962 года действительно было воскресеньем. Это, при всех спорах о происхождении книг, факт проверяемый и проверенный.
Завязка второго разговора. И в тетради, и в книге разговор 15 апреля начинается одинаково: Кастанеда уже собирается уезжать и решает спросить о врагах ещё раз, объясняя, что вернётся нескоро и хотел бы записать сказанное.
Все четыре врага и вся их последовательность. Страх — ясность — сила — старость, с теми же средствами против каждого и с той же концовкой про мгновения ясности, силы и знания. Здесь книга следует тетради очень близко.
Чего в книге нет
А вот тут разница разительная. В печатный текст не вошло почти всё, кроме самой доктрины.
- Разговор у машины. Ни «через два месяца», ни «ты никогда не научишься», ни рассказ о благодетеле, взявшем дона Хуана к себе мальчиком, — в книге запись 8 апреля начинается сразу с выражения «человек знания».
- Правило брухо. Запрет говорить, где познакомился, и распоряжение никогда не рассказывать, где похоронено тело, — в книге отсутствуют. Вместе с ними исчез и обмен репликами про слишком большой рот.
- Имена. Фернандо и дон Начо в опубликованном тексте не встречаются ни разу.
- Три рода духов. Вечерней записи 8 апреля в книге нет.
- Заключительная сцена. Дон Хуан у скалы, «она уже свалила меня наземь», «вы настоящий человек знания» и ответное «не делай этого» — ничего этого в печатном тексте нет: глава кончается на словах о том, что мгновений ясности, силы и знания довольно.
Иными словами, из тетради взято учение и убрана обстановка: и бытовая перебранка перед отъездом, и запрет говорить, и человеческая концовка. Что́ этим выиграно и что́ потеряно — вопрос вкуса; но видно, что отбор был сознательный и в одну сторону.
Пометки на полях
Осталось объяснить крестики и кружки. Обведены на разных страницах разные выражения, означающие примерно одно: тот, кто знает; один из тех, кто знает; человек, который знает. Рядом на поле стоит крестик.
Сопоставление с книгой объясняет, зачем это делалось. В печатном тексте на всех этих местах стоит одно-единственное выражение — человек знания, и оно проведено через всю книгу как термин. В тетради же дон Хуан говорит вразнобой, как и говорят в живой речи.
Похоже, что пометы — след позднейшей работы над рукописью: кто-то (вероятнее всего, сам автор) прошёл по страницам, отыскивая все разнобойные обороты, чтобы свести их к одному. Если так, то перед нами редкая возможность увидеть, как из живой речи получается термин, — и заодно напоминание, что «человек знания» в его нынешнем виде есть результат редактуры, а не готовая формула, услышанная и записанная.
Что из этого следует
Ничего решающего для спора о подлинности дона Хуана эти двенадцать страниц не дают, и делать вид, что дают, не стоит: тетрадь могла быть написана и как черновик книги. Но кое-что они показывают отчётливо.
Во-первых, черновик богаче книги, а не беднее. Обычно бывает наоборот: автор дописывает и украшает. Здесь же из записи вычеркнуто больше, чем добавлено, — и вычеркнуто именно то, что делало разговор разговором.
Во-вторых, работа над словом велась всерьёз и в сторону единообразия. Тот же ход мы видим и в позднейших книгах, где термины устанавливаются жёстко.
И в-третьих, обещание молчать, которое дон Хуан отверг словами о слишком большом рте, оказалось действительно нарушено — и результатом стала книга, вышедшая через шесть лет.
Описание и изложение по сохранившимся ксерокопиям двенадцати страниц полевых записей (суббота 8 апреля и воскресенье 15 апреля 1962 года). Сами страницы здесь не воспроизводятся; приводится изложение и отдельные короткие выражения. Сверка сделана по английскому тексту «Учения дона Хуана», помещённому на сайте.