Сновидя Кастанеду: образ мага XX века

Объявление об уходе Кастанеды

Для меня мир необычен, потому что он грандиозен, потрясающ, таинственен, непостижим. Я стремился убедить вас, что вы должны принять на себя ответственность за своё присутствие здесь — в этом удивительном мире, в этой удивительной пустыне, в это удивительное время. Я хочу убедить вас, что вы должны научиться придавать значение каждому своему поступку, поскольку пробудете здесь лишь недолго — слишком недолго, чтобы увидеть все чудеса этого мира. — Карлос Кастанеда, «Путешествие в Икстлан»

О смерти Карлоса Кастанеды официально объявили вечером 18 июня. Согласно свидетельству о смерти, самый известный сторонник «необычной реальности» покинул этот мир почти двумя месяцами ранее, 27 апреля, в своём доме в Вествуде. По словам его адвоката Деборы Друз, Кастанеда некоторое время болел раком печени и хотел, чтобы известие о его смерти не предавали огласке. Информация стала публичной после того, как Адриан Вашон, сын его бывшей жены, получил судебное письмо, в котором сообщалось, что он упомянут в завещании Кастанеды. После этого Вашон позвонил в Los Angeles Times.

«Карлос Кастанеда покинул мир так же, как его учитель дон Хуан Матус: с полным осознанием», — говорилось в подготовленном заявлении, которое четыре дня спустя появилось на сайте Cleargreen, организации, созданной Кастанедой и его соратниками. «Познание нашего мира повседневной жизни не располагает описанием для подобного явления. Поэтому, в соответствии с юридическими требованиями и правилами регистрации событий, необходимыми миру повседневной жизни, Карлос Кастанеда был объявлен умершим».

Знакомство в 1972 году

Впервые я встретила Карлоса Кастанеду весной 1972 года. Мне было двадцать четыре, и я работала в журнале Seventeen. Карлос учился в докторантуре антропологического факультета Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе и уже был знаменит. Его первые две книги — «Учение дона Хуана: путь знания индейцев яки», ставшая его магистерской диссертацией, и «Отдельная реальность» — подробно рассказывали о его ученичестве у дона Хуана Матуса, индейского шамана из Мексики; к тому времени в мягкой обложке было продано почти полмиллиона экземпляров. «Путешествие в Икстлан», докторская диссертация, которую он завершал во время нашего знакомства, позднее привела его — точнее, его рисованный портрет, поскольку узнаваемых фотографий он не позволял делать, — на обложку журнала Time.

Война во Вьетнаме тогда ещё была в самом разгаре, а Никсон готовился к переизбранию. Как и многие молодые люди того времени, я была напугана и отчуждена поступками господствующей культуры, которая, казалось, сошла с ума. Книги Кастанеды стали остро необходимым противоядием от мировоззрения, становившегося всё более механистичным и бездуховным.

Многие изложенные в них понятия имели прямые соответствия в других философских и религиозных учениях: остановка внутреннего диалога ради расширенного восприятия реальности, отказ от эго ради следования «пути с сердцем», осознание собственной смерти ради полноты жизни. Но в манере Кастанеды был настойчивый эмоциональный призыв, точно отвечавший настроению эпохи. В своих историях он изображал себя испуганным простаком, неуклюже осваивающим магическую, но глубоко этичную духовную систему, которую можно было передать другому. Для поколения, пытавшегося осмыслить свои религиозные чувства вне рамок традиционной догмы, его работа обладала огромной притягательностью.

Мне очень хотелось с ним познакомиться, и я уговорила руководство Seventeen разрешить мне взять у него интервью. К тому времени он уже отказывался от всех интервью, но я наивно верила, что со мной он встретится. Я донимала его редактора в Simon & Schuster Майкла Корду, пока секретарь не сжалилась и не направила меня к литературному агенту Кастанеды Неду Брауну, чей офис находился в Беверли-Хиллз. Ворчливый Браун согласился передать сообщение только потому, что я напомнила ему его дочь, и добавил, что надежды на ответ Карлоса нет. Однако через две недели Браун перезвонил и сообщил, что Карлос согласился со мной встретиться. На назначенную встречу Кастанеда не пришёл, зато неделю спустя позвонил мне в редакцию. «Моя кузина читала Seventeen! — бодро сказал он. — Поэтому я решил, что ваше сообщение — очень хорошее предзнаменование. Когда вы хотели бы встретиться?»

С возрастом он приобрёл представительную внешность, но в те годы его трудно было бы выделить в толпе. По собственному выражению, он был «обычным смуглым человеком» ростом около 165 сантиметров, крепкого сложения, с ничем не примечательным лицом. Самыми необыкновенными были глаза — предельно внимательные, напряжённо живые, нередко выражавшие неправдоподобное сочетание печали и веселья.

Наше первое интервью — в Café Figaro или, быть может, в Source — переросло в разговор длиной в полтора года. За это время Кастанеда стал для меня наставником, дядей и другом. Его внимание оставалось платоническим, а организации встреч он придавал атмосферу тщательно продуманной тайны. Связаться с ним можно было только через сообщения на факультете антропологии. Он перезванивал из телефонного автомата и назначал время. В условленный час я выходила к своему дому в Западном Голливуде и ждала, когда он подъедет на пыльном светло-коричневом фургоне — неизменно опаздывая как минимум на полчаса.

Характерно было и другое: в какой-то момент дня или вечера он вдруг тревожно ахал, с комическим отчаянием хлопал ладонью по лбу и бросался к ближайшему телефону-автомату. Там он звонил человеку — часто университетскому коллеге, — с которым у него, оказывается, была назначена встреча. Карлос неизменно приносил самые горячие извинения и предлагал эффектное драматическое объяснение забывчивости. «Я звоню вам из Мехико! — мог прокричать он в трубку с бензоколонки в Пасифик-Палисейдс. — Мне ужасно неловко! Но меня неожиданно задержала сила!»

Повседневные уроки

В целом наши поездки выглядели вполне обыкновенно. Иногда мы ходили в кино. Часто просто обедали или ужинали, а затем гуляли. Однажды он отвёл меня на выставку масок в Калифорнийском университете и потом подарил две маски яки. Но каждая встреча на самом деле была уроком. На утёсах над океаном он учил меня бегать в темноте, не спотыкаясь, и добродушно объяснял, почему нужно жить более «безупречно». Когда после фильма «Тётушка Мэйм» мы вышли в ярко освещённое фойе, он с необычайной проникновенностью сказал: «Я привёл тебя на этот фильм, потому что хотел, чтобы ты поняла: миром нужно пользоваться. Более того, это совершенно необходимо! Но не забывай пользоваться им с любовью».

Из уст другого человека эти слова прозвучали бы безнадёжно сентиментально. Карлос же наделял подобные высказывания яростной поэтической силой. Некоторые его советы мага были скорее практическими, чем философскими. Когда я пожаловалась, что накануне у меня закончился бензин, он рассказал: дон Хуан учил его очеловечивать свою машину — и тогда бензин в ней больше не кончится. Я приняла совет близко к сердцу и стала разговаривать со своим Karmann Ghia; следующие тринадцать лет он, если требовалось, послушно ехал буквально на последних каплях топлива. В другой раз Карлос подарил мне компас и посоветовал развернуть кровать изголовьем на запад — или всё-таки на восток? — чтобы увеличить энергию.

Другие наставления были не столь прямолинейны. Однажды он дал мне необработанный камень цвета охры, размером примерно в половину ладони. По его словам, дон Хуан передал этот камень для меня и дал точные указания, как его полировать. Со всей серьёзностью я часами шлифовала камень, пока не вошла в некое состояние сновидения наяву. Каково было долговременное значение этого события, сказать не могу. Но камень по-прежнему у меня.

Помимо попыток помочь мне «свернуть параметры нормального восприятия», Кастанеда говорил и о личных тревогах — например, о том, что его докторскую диссертацию могут не принять. Его ученичество нередко причиняло ему глубокие мучения. «Дон Хуан хочет, чтобы я попытался остановить мир, но, если у меня не хватит энергии, я могу умереть», — говорил он. На языке дона Хуана «остановить мир» означало отбросить последние остатки культурно обусловленных представлений. «Может быть, мне следует остаться здесь, в Лос-Анджелесе. Но разве я могу?»

У Карлоса была и чрезвычайно забавная сторона. Он обожал сплетни и с удовольствием рассказывал о встречах со знаменитостями так называемого движения за расширение сознания. Он вспоминал, как известный гештальт-терапевт и «похотливый старый козёл» Фриц Перлз по ошибке ворвался в затемнённую спальню Кастанеды в институте Эсален в Биг-Суре, думая, что комната пуста, и устроил там шумное любовное свидание с молодой последовательницей — к огромному веселью Карлоса. В другой раз он с восторгом описывал ужин, на котором присутствовал вместе с гуру Рам Дассом, в прошлом соратником Тима Лири Ричардом Алпертом. Рам Дасс напился и принялся выкрикивать игру слов со своим именем: «Вот как меня зовут — Baba ram de ass! Поняли? Baba ram de ass!»

Весной 1973 года статья вышла в Seventeen, и вскоре после этого я покинула журнал. После публикации «Путешествия в Икстлан» Кастанеду всё сильнее затягивал водоворот славы и полевой работы, связаться с ним становилось всё труднее. В конце концов мы потеряли друг друга из виду.

Споры и сомнения

За всё время общения с Кастанедой мне ни разу не пришло в голову, что он может неправдиво представлять себя или своё ученичество. Это не значит, что каждую подробность его рассказов я воспринимала буквально. Несколько друзей, знавших о нашем знакомстве, спрашивали, действительно ли он, по моему мнению, превратился в ворону, как будто бы описано в одной из книг. Даже тогда подобные вопросы казались мне нелепыми. Его работа была не о метафизических салонных фокусах и не о психотропных веществах, отвечала я. Это была система жизни, способ разобрать согласованную реальность на части, чтобы представить мир немыслимых возможностей.

В массовой прессе время от времени звучали предположения о метафорической природе книг Кастанеды. Первая серьёзная попытка их опровергнуть появилась в 1976 году, когда писатель и психолог Ричард де Милль, сын Сесила Б. де Милля, выпустил книгу «Путешествие Кастанеды: сила и аллегория». Де Милль тщательно исследовал четыре опубликованных тома, разыскивая несоответствия и сопоставляя этнографические сведения с другими духовными и философскими учениями, из которых, по его мнению, Карлос заимствовал материал. Он также предположил, что требования докторской комиссии Кастанеды были недостаточно строгими.

Поклонники Кастанеды и большинство его коллег в Калифорнийском университете сочли книгу де Милля сведением счётов. Однако к 1978 году разногласия среди антропологов усилились. Специалист по яки доктор Ральф Билс попросил показать полевые записи Кастанеды и остался недоволен тем, что Карлос постоянно уклонялся от просьбы. Доктор Жак Маке, возглавлявший тогда кафедру антропологии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, также возражал против отсутствия убедительных доказательств. «Существенно не просто пережить опыт, — говорит Маке, — но, если речь идёт об антропологии, сделать так, чтобы другие антропологи могли его повторить. Кастанеда этого не сделал. Он никогда не представил дона Хуана. Его работа не является антропологией именно потому, что он сохранил всё в тайне. Он создал блестящую художественную прозу, основанную на чём-то реальном, но тем не менее художественную прозу».

Ситуация ещё больше усложнилась в 1982 году, когда Флоринда Доннер опубликовала книгу «Шабоно» о своих необычайных, напоминающих повествования Кастанеды переживаниях среди индейцев яномами в Венесуэле. Обычно избегавший публичности Карлос написал для обложки восторженный отзыв, а вскоре распространилась весть, что Доннер тоже называет себя ученицей дона Хуана. Один университетский исследователь, обучавшийся у никому не показанного мага, — это одно; появление второго стало испытанием для доверия всех, кроме самых убеждённых последователей.

Я познакомилась с Доннер в 1982 году, когда она сопровождала Кастанеду на ужин, устроенный Жаком Барзаги, многолетним советником Джерри Брауна. Карлос, которого я не видела много лет, держался отстранённо; Доннер — нет, и мы проговорили большую часть вечера. Её рассказы о времени, проведённом среди яномами, показались мне убедительными.

Когда несколько лет спустя мы встретились на свадьбе Барзаги, она призналась, что все ученики — Кастанеда, она сама и несколько других англоязычных женщин — находились в тяжёлом эмоциональном состоянии. Она рассказывала о фантастических событиях: например, один из их учителей магии будто бы состарился прямо у них на глазах. «Как портрет Дориана Грея. Это выглядело как сцена из научно-фантастического фильма, но мы действительно видели, как это произошло». Теперь Карлос был очень болен и жил в Аризоне. «Мы не знаем, что делать, — сказала она. — Мы ждём, что он поведёт нас. Но он и сам не знает, что делать, поэтому нам остаётся ждать».

Трудно было понять, как относиться к такому рассказу. Как и у Кастанеды, душевное смятение Доннер казалось сильным и искренним. Однако принимать целиком всё более фантастические истории о многочисленных учениках магов было нелегко. Некоторые заключили, что и многие рассказы Кастанеды могли оказаться грандиозным вымыслом. Даже те из нас, кто верил или почти верил, невольно спрашивали себя: не были ли мы зрителями своеобразного «Шоу Трумана» наоборот — театра, в котором труппа актёров проникла в реальный мир и десятилетиями разыгрывала магический спектакль?

После долгих лет недоступности в последнее десятилетие своей жизни Кастанеда снова начал появляться перед публикой. Сначала это были небольшие интерактивные встречи, без лишней огласки проходившие в книжных магазинах; позднее он проводил отдельные занятия и семинары по системе движений, напоминавшей боевые искусства и названной им «Тенсегрити». Её представляли как древние «шаманские» упражнения, предназначенные для повышения осознания. Доннер и другие окружавшие Кастанеду женщины демонстрировали эти движения. Через Cleargreen они объявили, что продолжат работу. Семинары по Тенсегрити были запланированы на июль и август; готовились новые мероприятия и видеозаписи.

Оценки современников

Споров вокруг Кастанеды теперь, пожалуй, больше, чем когда-либо. Но некоторые хорошо знавшие его люди пришли к предварительным выводам. «Он обладал гением знакомить людей с возможностью видеть другие реальности, — говорит Глория Гарвин, прежде входившая в близкий круг Кастанеды, — но дона Хуана никогда не существовало. Он знал шаманов. На протяжении многих лет он много исследовал, часто под другими именами. Он путешествовал и сновидел и пробуждал удивительные путешествия и сновидения у окружавших его людей».

«У меня были поразительные переживания с Карлосом, которые трудно объяснить, — говорит Дуглас Прайс-Уильямс, почётный профессор антропологии и психиатрии Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. — Нельзя сказать, что его работа фактична, но нельзя сказать и того, что она ложна. Всё гораздо сложнее. У него были собственные глубокие переживания и обширные этнографические знания. Он также участвовал в сложной ролевой игре и довёл её до такой степени, что, думаю, уже не мог различать границу. Но Карлоса выделял гений, позволявший соединить всё это и передать людям так, что это по-настоящему их трогало».

Антрополог и психотерапевт Ларри Питерс, много работавший с непальскими шаманами, формулирует иначе: «Карлос был искусным навигатором того, иного мира. Честно говоря, я считаю, что дон Хуан был сущностью — духом, если угодно, — с которой Карлос встретился в сновидении. В его текстах заключена глубокая мудрость, которую нельзя свести ни к вымыслу, ни к умелой фабрикации».

Последняя встреча и итог

В последний раз я видела Кастанеду в конце 1993 года на одной из таких встреч в книжном магазине. «Все мы — существа, которым предстоит умереть, — сказал он внимательной группе приглашённых, среди которых был Том Хейден. — Мы должны жить с этим знанием, с этой суровостью. Дон Хуан постоянно спрашивал меня: „Что они с тобой сделали? Что они с тобой сделали?“ Он имел в виду, что я настолько пленён своими идеологиями, что не способен быть человеком. Не способен по-настоящему пережить чудо человеческого существования. Как люди, мы странники. Мы искатели приключений, стремящиеся сохранить, улучшить и развить наш вид. Но, если мы не вырвемся из тюрьмы своих идеологий, в конце жизни нам придётся спросить себя, ради чего мы жили».

В тот вечер я вернулась домой пробуждённой, словно мою глубинную сущность окатили ледяной водой. Я не воображала, будто смогу полностью следовать его наставлениям мага: понимать тайны Вселенной — одно, а вовремя уложить ребёнка спать — совсем другое. И всё же несколько недель после этого я проживала дни и ночи с меньшим страхом и меньшим числом предубеждений, с большей ясностью и состраданием.

В конце концов значение имела работа — независимо от её происхождения. Значение имел сам человек; для тех из нас, кому посчастливилось попасть в поле его влияния, ничто уже не оставалось прежним.

А что, если дон Хуан всё-таки никогда не существовал?

В поисках собственного предварительного ответа я вспоминаю Питера А. Бьена, переводчика романа Никоса Казандзакиса «Последнее искушение Христа». Отвечая на похожий вопрос — верит ли он во все чудеса, связанные с Иисусом, — Бьен сказал: «Я понимаю, что многое из известного нам о нём носит характер романа. Но веду себя так, как будто это не так».