Кастанеда и культура: 1970-е, 1980-е, 1990-е
Тридцать лет — с конца шестидесятых до конца девяностых — книги Кастанеды оставались одним из тех текстов, которые читают не для сведений, а для перемены в себе. На Западе это случилось сразу и шумно; в Советском Союзе, куда книги пришли теми же годами, но в машинописи, тот же взрыв произошёл с опозданием на двадцать лет. Ниже — как это выглядело по десятилетиям и что от этого осталось в языке, в литературе и в самом способе говорить о необычном.
1968—1975: как аспирант стал явлением
«Учение дона Хуана» вышло в 1968 году в издательстве Калифорнийского университета — то есть по академическому ведомству, с профессорским предисловием и подзаголовком про путь знания индейцев яки. Академической книгой оно, однако, пробыло недолго: контркультура, искавшая тогда языка для описания изменённых состояний и альтернативных реальностей, приняла её мгновенно и как своё.
Дальнейшее было стремительно даже по меркам той эпохи. К 1973 году Кастанеда защитил в UCLA докторскую по антропологии — диссертацией послужило «Путешествие в Икстлан», — а 5 марта 1973 года его портрет появился на обложке журнала Time; материал Сандры Бёртон описывал его формулой, которую потом повторяли десятилетиями: загадка, завёрнутая в тайну, завёрнутую в тортилью. Оказаться на обложке Time означало в те годы примерно то же, что сегодня — оказаться темой всех лент разом.
Сомнения возникли, впрочем, немедленно и в самой академии: уже в 1969 году Э. Х. Спайсер разбирал книгу в American Anthropologist, а Эдмунд Лич — в The New York Review of Books. Читателя это не смутило совершенно; между профессиональным недоверием и массовым чтением с самого начала пролегла пропасть, которая с годами только расширялась.
1976—1980: разоблачение, которое ничего не изменило
Во второй половине семидесятых полемика оформилась в книги. Ричард де Милль выпустил в 1976 году «Castaneda's Journey», где выстроил хронологические несообразности и сопоставил десятки мест с более ранними публикациями, а в 1980-м собрал «The Don Juan Papers» — том, куда вошёл и знаменитый «Аллеглоссарий», возводящий элемент за элементом к книжным источникам. Тогда же, в 1976-м, Дэниел Ноэль составил сборник «Seeing Castaneda», где собраны отклики самых разных сторон.
Замечательно, что на тиражах это не сказалось никак. Часть читателей просто перешла на другую позицию: если это не этнография, то хорошая проза, — так формулировала, среди прочих, Джойс Кэрол Оутс. Академическое сообщество к концу столетия сошлось на том, что книги в значительной части, если не целиком, вымышлены; читательская же аудитория продолжала расти, и к моменту смерти автора в 1998 году его книги разошлись тиражом свыше восьми миллионов экземпляров на семнадцати языках.
Отдельным сюжетом идёт разбор, предпринятый оксфордским антропологом Родни Нидэмом, который вместо обличения занялся любопытной вещью: проследив, откуда взялись характерные черты первых двух книг, он приложил ту же мерку к книге, названной им источником, — и мерка сработала и там. Подробнее — разбор Родни Нидэма «Союзник для Кастанеды».
Что вошло в язык
Самый прочный след культурного явления — не тиражи, а слова, которые остаются в обиходе, когда сама книга уже не на слуху. От Кастанеды в общий язык ушло на удивление много: нагваль и тональ, точка сборки, неделание, сталкинг, перепросмотр, безупречность, чувство собственной важности, место силы, союзник, остановка внутреннего диалога, контролируемая глупость. Многие из них сегодня употребляют люди, никогда не открывавшие ни одной его книги, — а иные термины успели уйти в психологию, в тренинги и в разговорный обиход, растеряв по дороге исходный смысл.
Второй след — интонация. Диалог наставника и растерянного ученика, где на прямой вопрос отвечают насмешкой или молчанием, а объяснение всегда оказывается на шаг дальше, чем ты дотянулся, — эта форма после Кастанеды разошлась широко и узнаётся мгновенно.
В литературе, музыке и кино
Прямых следов в искусстве набралось столько, что справочник ведёт их отдельными списками: музыку — от прямых посвящений до заимствованных названий, фильмы — экранизаций у Кастанеды не было, зато о нём самом снимали.
Из отдельных сюжетов стоит назвать историю с Федерико Феллини, который в начале восьмидесятых собирался снимать по «Учению дона Хуана» и даже ездил ради этого в Мексику, — фильм так и не вышел, а обстоятельства поездки до сих пор пересказывают в двух несовместимых версиях. Из более поздних отзвуков часто поминают «Звёздные войны», где в наставнике и ученике видят дона Хуана с Карлосом; впрочем, свидетельство это косвенное и повторяется чаще, чем проверяется.
1980-е: от контркультуры к нью-эйджу
К восьмидесятым контркультура как среда растворилась, а её словарь остался и был подобран движением, получившим имя нью-эйдж. Кастанеду там читали уже иначе: не как отчёт о встрече с чужой традицией, а как руководство — и он оказался, наряду с немногими другими книгами, одним из фундаментов западного неошаманизма.
Тут уместно вспомнить, что и сама пара понятий, на которой держится всё описание, — обычная и необычная реальность — по свидетельству антрополога Майкла Харнера, была выработана ими двоими на съезде антропологов в Сан-Франциско в начале шестидесятых, то есть до всяких книг. Подробнее об этом — страница фильма «Тайна Карлоса Кастанеды».
1990-е: автор выходит из тени
Последнее десятилетие его жизни разительно отличается от предыдущих двадцати лет затворничества. В 1993 году начинаются публичные семинары по тенсегрити, в 1995-м учреждается Cleargreen, и человек, годами отказывавшийся фотографироваться, выходит к залам на несколько сотен человек, даёт интервью и разъезжает по миру. Для читателей семидесятых это было почти скандалом; для нового поколения — единственным известным им Кастанедой.
Со смертью в апреле 1998 года публичная фаза оборвалась, но начатое ею продолжилось: семинары шли и дальше, а книги, вопреки всем разоблачениям, переиздаются по сей день.
Отдельная траектория: СССР и Россия
В Советском Союзе всё это происходило со сдвигом по фазе и потому выглядело иначе.
Книги пришли вовремя — уже в начале семидесятых, буквально через год-другой после американских изданий, — но пришли в машинописи: первые шесть томов перевёл Василий Максимов, и перепечатки разошлись по стране в ксерокопиях. Читателем этого самиздата была не богема, а скорее научная молодёжь: физики, математики, психологи, — и потому у советского Кастанеды с самого начала была иная репутация, чем у западного.
Официально его напечатали лишь в 1988 году, в журнале «Наука и религия», а массовым чтением он стал в 1991—1993 годах, когда девять издательств разом бросились печатать первые три тома, а киевская «София» выпустила всю серию. Так вышло, что западный пик пришёлся на семидесятые, а российский — на девяностые, и совпал он не с контркультурой, а с распадом страны, когда прежняя картина мира осыпалась сама собой и место для книги о том, что реальность есть описание, освободилось разом у миллионов.
Отсюда и особая роль Кастанеды в русской словесности девяностых — прежде всего у Виктора Пелевина, который начинал редактором первого печатного издания и в чьей прозе исследователи потом разбирали и Орла, и сталкинг. История переводов и изданий рассказана подробно на отдельной странице: Как переводили и издавали Кастанеду в СССР и России.
Почему это сработало
Объяснений предлагали много, и лучшее из них, пожалуй, принадлежит всё тому же Нидэму, который начал разбор не с Кастанеды, а с вопроса о том, чего люди вообще ищут в экзотике. Ответ у него получился неутешительно простой: понимания в виде тайного знания, авторитета в виде отношения почтительного ученичества и достижения через опасное или изнурительное обучение. Добавить к этому стоит разве что четвёртое: обещание, что всё описанное не просто вообразимо, а реально и достижимо — и что дверь открыта именно для тебя.
Что бы ни думать о доне Хуане, эффект этих книг был вполне реальным и измеряется он не тиражами, а тем, что несколько поколений в разных странах впервые задумались о собственном восприятии как о чём-то устроенном, а не данном.
Источники: статья о Кастанеде в англоязычной «Википедии» (тиражи, число языков, обложка Time от 5 марта 1973 года, ранние отклики Спайсера и Лича); справочная статья EBSCO Research Starters (докторская UCLA 1973, начало семинаров тенсегрити в 1993 году, учреждение Cleargreen в 1995-м); Richard de Mille. Castaneda’s Journey (1976) и The Don Juan Papers (1980); Daniel C. Noel (сост.). Seeing Castaneda (1976); Rodney Needham. «An Ally for Castaneda» — in: Exemplars (University of California Press, 1985). Сведения о советском бытовании книг — по материалам страницы об истории переводов и изданий. Косвенные атрибуции влияния, вроде «Звёздных войн», оговорены в тексте как таковые.
См. также
Что осталось после: Влияние Карлоса Кастанеды на искусство и культуру XX—XXI века — Коэльо и Пелевин, рок-поэзия, кино, и отдельно разобрано, что из расхожих историй подтверждено, а что нет.