Иисус, дьявол и Ирод: чатинская сказка из Паникстлахуаки

В 1972 году лингвист Лесли Дж. Прайд записал в горном селении Сан-Мигель-Паникстлахуака (штат Оахака, Мексика) рассказ об Иисусе со слов сорокалетнего чатина Кристино Соррьяно. Текст напечатан в журнале Tlalocan — издании УНАМ, где индейские тексты публикуют в три колонки: на языке оригинала, в дословном и в свободном переводе.

К Кастанеде рассказ прямого отношения не имеет. Он здесь потому, что показывает вживую то, на что у читателя книг о доне Хуане обычно есть только глухие ссылки: как чужое религиозное содержание перерабатывается индейским умом — не отвергается, не принимается целиком, а переплавляется по своим правилам. Тот же процесс стоит за католическими словами и жестами, которые то и дело мелькают у мексиканских магов, и за спорами о том, что в их картине мира «настоящее доиспанское», а что нет.

Чем эта запись особенная

Прайд отмечает: у чатинов есть свои рассказы об Иисусе, но почти все они древние, и происхождение их неизвестно. Здесь же известно всё — 1972 год, конкретное селение, конкретный рассказчик. За несколько лет до записи в этих местах работало новое поколение францисканских миссионеров, которые впервые заговорили с людьми лично и на простом испанском, доступном тем, кто только-только выходит из одноязычия. То есть перед нами не осадок четырёхсотлетней давности, а свежий слепок процесса: видно, что именно человек взял, чего не взял и во что превратил взятое.

Что в рассказе происходит

Пересказ коротко. Ещё до рождения ребёнка дьявол угадывает, что тот идёт, и объявляет: царём буду не я, царь — Ирод, а вот он придёт и станет главой мира. Голубь-ангел извещает о рождении, и об этом узнаёт Ирод. Мальчик растёт, ходит с отцом и матерью. Когда Ирод начинает убивать детей, отец боится за сына; Мария несёт ребёнка, укрыв под накидкой, и дьявол спрашивает, что она несёт. Она отвечает, что ничего — только цветы и пчёлы в цветах. И ребёнок в этот момент действительно есть цветы.

Дальше — плотницкая работа отца, испорченная от страха доска, которую сын выправляет прикосновением: первое чудо здесь — починка чужой работы. Потом крещение Иоанном в Иордане в тридцать лет; рассказчик тут же поясняет, зачем крестят младенцев. Затем дьявол всё-таки хватает Иисуса — вернее, его хватает Ирод, «тот, кто ушёл с этим злым», — и убивает; в Пасху его хоронят. «Но он не умер в земле».

Развязка: почему мы умираем

Конец рассказа — не богословие искупления, а объяснение смертности через круговую поруку. Иисус жил в мире, как мы; его товарищи убили его; поэтому и мы умираем — «мы такие же, как рассыпанная земля», tierra suelta. Но сердце он унёс и положил на своё место на небе, где живёт Бог.

Что с ним случилось — вещь большая; не хорошая вещь, а плохая вещь с ним случилась. Он умер. И как бы там ни было, если бы Иисус не умер, я бы тогда не умер.

— Кристино Соррьяно, запись Лесли Дж. Прайда, «Tlalocan» (УНАМ), с. 325—336

Логика здесь местная и не христианская: смерть не наказание за грех и не цена спасения, а прецедент — то, что однажды случилось с одним из нас и потому теперь случается со всеми.

Что в этом рассказе не христианского

• Дьявол — угадчик. В чатинском тексте он назван словом, которое буквально значит «пустой человек»; он не искушает, а гадает, вычисляет, где находится ребёнок.
• Иисус меняет вещество. В этой записи он становится цветами; в более старых чатинских рассказах — банановой рощей, апельсином, кукурузным початком, тыквенной чашей, чтобы уйти от дьявола. Это чистая логика превращения, а не чудо-знамение.
• Ирод и дьявол сливаются. Кто именно схватил Иисуса, в рассказе не разделено: царь и «злой» действуют как одно лицо.
• Бедный, гонимый Иисус. Он «ходил из одного места в другое; он был встревожен — не понимал ничего из того, что с ним происходило».
• Бегства в Египет нет, а Вифлеем и Назарет меняются местами: родился в Назарете, ушёл работать в Вифлеем.

Зачем это здесь

Во-первых, ради масштаба. Читая про дона Хуана, легко вообразить индейскую традицию как нечто цельное и герметичное — либо «чистое доиспанское знание», либо «выдумка». Живой материал устроен иначе: он всё время что-то принимает извне и переваривает по-своему, и делает это на глазах у собирателя.

Во-вторых, ради конкретной оптики. Смерть как то, что случилось с одним и потому теперь общее; мир, где можно сделаться цветами; злой, который угадывает, а не соблазняет, — это тот же строй мысли, в котором смерть стоит слева и в котором маг может «стать» вороной. На сайте рядом стоят Символ жизненного цикла у сапотеков и Мария Сабина — записи того же рода: не про Кастанеду, а про мир, из которого его книги растут.