Огюст Фруге, издатель «Учения дона Хуана», о Кастанеде

Огюст Фруге тридцать с лишним лет руководил издательством Калифорнийского университета — тем самым, что в 1968 году выпустило «Учение дона Хуана». В книге воспоминаний «Скептик среди учёных» (1993) есть глава «Иши, дон Хуан и антропологи: повесть о двух бестселлерах», и часть её посвящена Кастанеде.

Это единственный известный нам рассказ издателя первой книги: как рукопись пришла, кто её рецензировал, почему согласились печатать, сколько на самом деле продали и что потом было с диссертацией и с де Миллем. Фруге не берётся решать, блефовал Кастанеда или нет, — и в этом достоинство его свидетельства.

Как пришла рукопись

В 1967 году в лос-анджелесскую контору издательства поступила рукопись аспиранта тамошнего отделения антропологии. Была ли она курсовой работой или предназначалась в диссертацию, Фруге не берётся сказать.

Реакция была та, какой и следует ждать от университетского издательства перед «необычной» рукописью: интерес пополам с недоверием. Так отнёсся к ней Роберт Захари, глава южной редакции, — и решил, что читателей нужно взять больше обычного: четырёх вместо двух.

Пятеро читателей

Состав рецензентов Фруге называет — тех, чьё участие было публичным.

  • Клемент Мейган, археолог из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе, руководитель по меньшей мере одной полевой поездки, в которой Кастанеда участвовал.
  • Эдмунд Карпентер, прежний сотрудник Маршалла Маклюэна в Торонто, — от него ждали сочувствия; часть его отзыва потом пошла на обложку.
  • Двое анонимных — по обычной практике.
  • И решающий, по словам Захари, отзыв — известного этноботаника, человека трезвого и знакомого с упомянутыми в рукописи лекарственными растениями.

Здесь и находится самое существенное во всём рассказе: этноботанический отзыв оказался, к удивлению редактора, вполне благоприятным. И все остальные тоже.

Пятым читателем стал Уолтер Голдшмидт — тогда член редакционного совета издательства и заведующий отделением антропологии, с Кастанедой в то время не знакомый. Он рекомендовал совету одобрить рукопись и сам предложил написать предисловие.

Фруге прибавляет догадку, которую стоит привести: впоследствии Голдшмидт, должно быть, жалел об этом — не из-за написанного, достаточно осторожного, а из-за того, что подставил себя под огонь. Самый упорный его критик снова и снова цеплялся к первой же фразе предисловия, где книга названа «и этнографией, и аллегорией», объявляя такое сочетание логически невозможным.

Стоит отметить, что в благодарностях Кастанеда упоминает помощь ещё шестерых сотрудников отделения. Один же из старших его членов был решительно против.

«И мы продали миллион экземпляров. Или нет?»

Книга вышла весной 1968 года. Продвижением занимался Харлан Кессел: он давал объявления не только в обычных изданиях, но и в альтернативной печати, и устроил Кастанеде обширную поездку с выступлениями по университетским городам. Успех пришёл быстро, книга прославилась, а автор и его учитель стали кумирами не только контркультуры, но и многих, кого просто одолевало общее недовольство временем.

А дальше идёт место, ради которого главу и стоит читать. Знакомые, впечатлённые шумом, звонили Кесселу узнать, сколько же продано, а тот уходил от ответа, не желая называть настоящие числа.

Настоящие числа были такие: за первые месяцы прошло два основательных тиража — результат хороший, но не сенсационный и ничего похожего на ранние продажи «Иши». Кессел понял то, что подозревал с самого начала: подлинный рынок был не в твёрдом переплёте. Естественные читатели этой книги покупали не переплетённые книги, а покетбуки, и весь потенциал лежал в бумажной обложке.

Тут вступало и другое соображение, чисто хозяйственное: издательство умело продавать покетбуки, но не имело времени возиться со странными запросами, особыми мероприятиями, бесконечными звонками и общей суетой — у него было ещё сто книг для учёного рынка.

Куда ушли права

Поэтому Кессел уступил права на издание в бумажной обложке — сперва Ballantine Books, за существенный аванс в счёт роялти, разделённый, разумеется, с автором. По окончании первого срока лицензии, после разногласий по поводу отчётности, лицензия была передана в Simon & Schuster.

А следующая фраза Фруге прямо расходится с известным рассказом с другой стороны: тем временем лос-анджелесская контора издательства нашла Кастанеде агента, Неда Брауна, который и продал его будущие сочинения тому же издателю. Дальше издательство наблюдало со стороны, собирая роялти с того тома, который выпустило само; Кастанеда писал книгу за книгой и разбогател.

Сопоставление этого места с воспоминаниями Майкла Корды — см. встречи Майкла Корды с Кастанедой — даёт лучшую в этом деле пару свидетельств, и о ней ниже, в замечаниях.

Кастанеда в редакции

Карлос, пишет Фруге, продолжал заходить в контору — справиться о роялти и поговорить; сам Фруге разговаривал с ним не раз, но знал хуже, чем другие.

Захари он, по словам последнего, считал снобом и беседовал с ним о философии, а с младшими редакторами — о девушках. Джиму Кубеку, ответственному редактору, он рассказывал длинные истории: детство в Бразилии; отец, сбежавший в Париж; учение в Аргентине; едва не смертельная штыковая рана в Корее; работа приграничным осведомителем в Техасе.

Кубек, человек трезвый и сам когда-то учившийся антропологии, во всё это, конечно, не верил — по крайней мере после первых серий. Но Кастанеда, замечает Фруге, должен был это понимать, и, возможно, это ничего не меняло: в перуанских Андах, говорит Кубек, от рассказчика небылиц и ждут смешения правды с вымыслом, и восхищаются богатством выдумки.

Костюм-тройка

Молодые люди, приходившие послушать Карлоса в книжном магазине Коди в Беркли и в других местах, неизменно бывали потрясены, когда их кумир появлялся в костюме-тройке и при галстуке. Так он одевался всегда, и на университетском кампусе выглядел странно: там, по замечанию Голдшмидта, костюм носит разве что экономист. Ему же принадлежит и другое: Карлос был похож на садовника, идущего в церковь. Популярный журнал писал, что он напоминает кубинского официанта.

Но злые словечки, возражает Фруге, оставляют неверное впечатление: человек проницательный и умный, Карлос наверняка знал, что делает. Костюм от «Брукс Бразерс», сказал он как-то Захари — возможно, в шутку, — был вроде брони, прикрывающей внутреннюю сумятицу. Более вероятным Фруге считает другое объяснение: выйти к слушателям в сандалиях и расстёгнутой рубахе значило бы опуститься до их уровня и в конце концов потерять уважение — как это и случилось с некоторыми известными гуру.

О личине

Отсюда Фруге переходит к соображению, которое кажется мне лучшим, что о Кастанеде сказано вообще.

В его облике, выстраивавшемся, быть может, всю жизнь, непременной частью была загадочность — как и у самого дона Хуана. Слишком многое не должно было быть определённым. Достоверная биография его бы уменьшила.

И дальше — вопрос, на который Фруге не отвечает: до какой степени всё это было продумано и рассчитано, а до какой сделалось до того естественным, до того вошло в него, что стало не выученным, а врождённым, — так что обыденного человека там уже и не было, а личина оказалась подлиннее лица.

Рядом он ставит и сравнение, о котором стоит предупредить: подлинный мошенник, по его мнению, рождается, а не выделывается, хотя навык может и оттачивать. Для примера он берёт Вернера Эрхарда, основателя EST, — человека того же примерно времени, который сам себя так и называл: убеждал не всегда до конца, но и не был вполне неубедителен; ум быстрый и гибкий, поймать его или хотя бы догнать было нельзя, а спорить с ним значило рисковать унижением. И так же, как с Карлосом: одни делались истинно верующими, другие, из практических, объявляли обманщиком, третьи восхищались, не понимая до конца.

Собственный вывод Фруге осторожен и хорош: Карлос создал в себе характер более сложный, чем его дон Хуан, — если дон Хуан вообще был созданием Карлоса. Мы не знаем, был или не был, и, при такой природе рассказа — или диссертации, — знать не можем.

Диссертация и профессор Билз

Диссертацией Кастанеда подал «Путешествие в Икстлан». Хулителей на отделении было немного, сторонников больше. Один старший профессор, Ральф Билз, считал работу подлогом и степени бы не дал, — но вышел в отставку, и комиссия из нескольких других членов рассмотрела рукопись и утвердила докторскую степень в 1973 году.

В диссертационном виде работа называлась «Магия: описание мира».

Де Милль

Года через два появился Ричард де Милль, психолог по образованию, взявшийся за пятилетний труд с целью доказать, что книги Кастанеды — не смесь правды с вымыслом, а великий подлог наподобие пилтдаунского человека. В более лёгкие свои минуты он изобрёл для этого латинское имя — Uclanthropus piltdunides Castanedae — и приводил остроту приятеля: единственное удавшееся Кастанеде колдовство состояло в том, что он выставил Калифорнийский университет ослом.

Возражение Фруге на это стоит того, чтобы его привести: человек с настоящим чувством смешного едва ли отдал бы пять лет жизни такому донкихотству и написал бы об этом две книги.

Де Милль изводил преподавателей отделения, и в особенности Голдшмидта, требуя, чтобы отделение признало ошибку и отозвало степень. В 1978 году де Милль, Голдшмидт, Билз и другие сошлись в шумном заседании на годичном собрании Американской антропологической ассоциации. Кастанеда явиться отказался.

Вторую книгу де Милля Фруге описывает так: пятьсот девятнадцать страниц сплетен, недомолвок, буффонады — и некоторого количества подлинных свидетельств, взвешивать которые он не берётся. Там же есть и статьи других авторов, включая благоприятную к Кастанеде статью известного антрополога Мэри Дуглас.

Особый интерес, по Фруге, представляет интервью с Барбарой Майерхофф — соученицей Кастанеды и некогда близким его другом. Голдшмидт считает этот текст изобличающим, но другой читатель, замечает Фруге, увидел бы в нём частичное оправдание: де Милль, наступая, загоняет её в угол и требует признать книги подлогом, а она всё отвечает — да, но… да, но… Да, Кастанеда, похоже, заимствовал материал из её работ и из чужих, — но этим он не исчерпывается.

Наблюдение о типах ума

Отношение к работе Кастанеды, замечает Фруге, поразительно тесно связано со складом ума судящего.

Упрощая: люди мистического или полумистического склада склонны сочувствовать; ум практический, инженерный указывает на нехватку доказательств и на очевидное — что Кастанеда не всегда говорит правду. Сторонники его на отделении, за немногими исключениями, были первого рода.

Про самого Голдшмидта — «выдающегося и осаждённого» — Фруге говорит, что тот не подходит вполне ни под один разряд: он долго и верно поддерживал, не принимая при этом всего, а к моменту написания книги, по-видимому, уже склонялся к мысли, что Кастанеда добывал свои прозрения в литературе о психических явлениях, преимущественно индийского происхождения, — и что дон Хуан есть литературное создание.

Довод Захари: внутреннее и внешнее

Двух старших редакторов Фруге противопоставляет. Трезвый Кубек, отстранённый и забавляющийся, помнит Карлоса как обаятельного друга и лжеца. А тонкий Захари — не мистик, но ум, отточенный на философии, — говорит, что развенчаниями Time и прочих дело не исчерпывается; и приводит довод, ради которого стоило бы прочесть всю главу.

Значение работы Кастанеды, говорит он, не держится на достоверности рассказа о доне Хуане. Даже если многое там вымысел — а он сомневается, что вымысел всё, — существенное для антропологии лежит в различении эмического и этического, введённом в 1954 году лингвистом Кеннетом Пайком.

Упрощённо: житель культуры говорит эмически, изнутри; учёный, наблюдающий и описывающий, — этически, извне. Эмическая речь несёт внутреннюю истину, внешнему говорящему недоступную. Но по принятому соглашению научная истина выразима только этически.

Отсюда — вилка, из которой нет выхода. Если настоящая истина внутренняя, то учёный-наблюдатель обречён вечно бродить во внешней тьме. Если же истинно только научное, то житель культуры обречён на бесконечное заблуждение и оказывается в чистом виде пленником Платоновой пещеры, видящим одни тени на стене.

Вопрос, который отсюда следует: возможен ли наблюдатель-участник, разом внешний и внутренний? Опасность очевидна с обеих сторон: учёный, пожелавший говорить эмически, может попросту «отуземиться» и потерять научный взгляд; но если он непреклонно этичен, то сидит над культурой и вне её и кончает пустыми отвлечённостями.

Тут же Фруге напоминает слова Альфреда Крёбера — что тот не мог написать историю племени юрок, потому что чувствовал себя слишком юроком.

И прибавляет наблюдение Захари, которое многое объясняет: в разговорах Карлос почти никогда не касался магии, растений и тому подобного, зато был всерьёз занят именно этой вилкой между внутренним и внешним и читал Мерло-Понти и Гадамера. То же направление ума видно и в интервью Хосе Куэльяра, где речь идёт об Альфреде Шюце.

Реферат диссертации

В подтверждение Фруге приводит реферат диссертации, и это, пожалуй, самое ясное изложение остановки мира на академическом языке, какое существует.

Работа названа там эмическим отчётом об ученичестве в магии. Основное положение: мир вообще и наше вещественное окружение суть произведение согласия воспринимающих относительно природы воспринимаемого.

И тут же — оговорка, снимающая обычное недоразумение: это положение не отрицает объективности мира. Для мага мир не иллюзия, совсем напротив — он действителен; но действительность его не есть неподвижное состояние. Её можно изменить отчасти или переменить целиком — отсюда и мнимые магические свойства этой практики.

Сам же процесс перемены назван остановкой мира и объяснён как волевое прерывание обычного согласия. Приёмы остановки мира устроены так, что одновременно с прерыванием обычного согласия наступает другое, и этим путём вызывается к жизни новое описание мира.

Чем Фруге кончает

Он оставляет дело висеть в воздухе — и говорит об этом прямо. Ясного ответа на вопросы о природе написанного Кастанедой, пишет он, может и не быть — возможно, его не было и в голове самого автора.

Сравнение он берёт из старого рассказа Фрэнка Стоктона «Невеста или тигр?», где читателю предлагается самому решить, кто ждал за дверью. И заканчивает так, что лучше не скажешь: когда-то такая неопределённость его беспокоила; теперь он старше.

Что это уточняет

  • Как книга прошла в печать. Не по недосмотру: рецензентов было пятеро вместо обычных двух, среди них этноботаник, привлечённый как раз для проверки растительной части, — и все отзывы оказались благоприятными. Это лучший ответ на позднейшее «как университетское издательство могло такое выпустить».
  • Первая фраза предисловия. Наша страница о предисловии Голдшмидта отмечала, что слово «аллегория» стоит там с самого начала. Фруге показывает, что именно эта фраза и стала главной мишенью де Милля, объявившего сочетание логически невозможным. Спор о природе книг, выходит, начался с первой её строки.
  • Расхождение с Кордой. Здесь два свидетельства прямо не сходятся. По Корде, агента Кастанеде нашёл дон Хуан, велевший выбрать самого злобного человечка; по Фруге, агента ему нашла лос-анджелесская контора издательства. И права: у Корды речь о покупке прав на твёрдый переплёт, тогда как твёрдый переплёт выпускало само издательство Калифорнийского университета, а в Simon & Schuster ушла — не сразу, а после Ballantine, — лицензия на бумажную обложку. Обе книги воспоминаний писались десятилетия спустя; свидетельство Фруге точнее в подробностях и исходит от издателя, выпустившего книгу, но чья память вернее в целом, по этим двум рассказам решить нельзя.
  • Тиражи. «Миллион экземпляров» — легенда; за первые месяцы прошло два основательных тиража, и продажи, по прямому свидетельству издателя, уступали продажам «Иши».
  • Диссертация. Утверждена в 1973 году комиссией после отставки единственного решительного противника — Ральфа Билза. Название работы: «Магия: описание мира».

Изложение части главы «Ishi, Don Juan, and the Anthropologists — A Tale of Two Best-Sellers» из книги Огюста Фруге «A Skeptic Among Scholars: August Frugé on University Publishing» (University of California Press, 1993). Приведены пересказ и короткие цитаты; текст главы здесь не воспроизводится.

См. также